'Агония' вошла в список классических фильмов, на которых учатся будущие кинематографисты. Картина 'Иди и смотри' стала знаковой не только для обитателей шестой части суши. После показа ее в Германии немецкое общество раскололось на две части. Но Климов известен не только своими фильмами - его деятельность в качестве первого перестроечного секретаря Союза кинематографистов до сих пор вызывает ожесточенные споры. Климова обвиняли во всех смертных грехах, чуть ли не в развале системы кинопроизводства в стране. Впрочем, сейчас из-за угрозы превращения Госкино в один из департаментов Министерства культуры объединились даже старые враги. Наверное, впервые за последние лет десять под одним письмом стояли подписи Михалкова и Климова...
*** - Почему вы перестали снимать комедии? Были бы более знаменитым, чем Данелия или Рязанов...
- Я не собирался становиться знаменитым. Жил по принципу: что душа приказывает, то и делаю. Потом Ромм дал мне сценарий 'Похождения зубного врача' и сказал: 'Володин прислал его мне, но это не мое, а твое'. Но вот с этим сценарием я сильно мучался.
- Почему?
- Во-первых, у меня был комплекс человека, не умеющего работать с актерами. Во-вторых, я хотел комедию сделать, а Володин мне очень мешал, висел как гиря на шее. И все меня серьезнил, серьезнил...
- Но каждый следующий фильм становится все мрачнее и мрачнее. Тоже влияние Володина?
- Нет, конечно. Отношение к жизни стало меняться, к окружающей среде. С возрастом все меняется, слава Богу. Иногда смотрю свои прежние фильмы и думаю: 'Боже мой, а кто это снимал?! Это уже не я'. Мы с Марленом Хуциевым сделали большой двухсерийный фильм 'И все-таки я верю' в память о Ромме. Ромм его задумал, насобирал много хроники, снял какие-то интервью на Западе, наговорил на диктофон какие-то прикидки по поводу будущего фильма... и ушел из жизни. Этот фильм - размышления о судьбе мира, о назревающем Апокалипсисе. Ну как из этого комедию делать?
- 'Агония' тоже особой жизнерадостностью не отличается.
- Там много смешных моментов. Я пытался начать 'Агонию' восемь лет. Но пошло в производство только когда пришел новый руководитель Госкино Ермаш. Он меня пригласил и говорит: 'У меня полтора года есть, как у каждого нового министра, трогать не будут. Если рисковать, то по-крупному. Давай 'Агонию' сделаем'. Но потом ее закрыли руками Госкино на десять лет, хотя на самом деле этим занималось Политбюро. И мне уже ничего не давали снимать. Только когда случилась трагедия и погибла Лариса, попросили заняться ее фильмом 'Прощание с Матерой'...
- Если можно, расскажите о Ларисе...
- Она была не просто красивой и талантливой женщиной, там еще что-то было, что-то инфернальное, это все люди чувствовали. Она знала, что ее не будет, знала даже, когда именно ее не станет. Я тебе рассказывал историю этого портрета (на стене портрет

Ларисы Шепитько в старинном платье. - А.К.)? Как-то мы поехали в Чехословакию и там осматривали бывший дворец князя Меттерниха. Надо сказать, что Лариса исповедовала теорию переселения душ. Ходим по дворцу, и вдруг она сказала: 'Я здесь уже была'.

Доходим до последней комнаты, Лариса на пороге говорит: 'Здесь была бильярдная'. Входим - никакой бильярдной, стоит стол, накрытый скатертью... Служитель говорит: 'Вот здесь господа обедали и играли в бильярд'. Отворачивает скатерть, под ней бильярдный стол. Мы в шоке. Поднимаю глаза - на стене портрет Ларисы.
- Похожий?
- Нет, она. Когда Ларисы не стало, я попросил сделать подобный.
- Тяжело было двум режиссерам жить вместе?
- Непросто. Но все гасила любовь - настоящая, большая любовь, которая живет во мне и по сей день.

- Поэтому вы так больше и не женились?

- Конечно.
- Трудно было делать фильм - после Ларисы?
- Я был в чудовищном состоянии... У меня мозги треснули. Мне сообщили о ее гибели в этой квартире. Мы ее только выбрали и начали ремонт. Лариса здесь никогда не жила. Она как раз уехала в экспедицию на Селигер. В тот день, 2 июля 1979 года, за двадцать минут до того, как она погибла, я увидел самый страшный сон в моей жизни... Там никакого сюжета не было. Ко мне явилось существо женского рода, то ли девочка, то ли девушка, то ли молодая женщина какой-то немыслимой, утонченной, странной красоты. До сих пор во всех деталях помню, как она выглядела. У нее были красные губы. Она стала приближаться, и я понял, что руки в прозрачных мокрых хирургических перчатках, а на губах не помада, а кровь. Но самое страшное - глаза. Две пропасти, со зрачками без радужек. Это было немыслимо страшно. Я был потрясен и подумал: 'О Боже, снять бы хоть один такой крупный план'. Она исчезла, и я проснулся. Спать уже не мог, поехал на эту квартиру помогать рабочим. Кто-то стучит в дверь, открываю, на лестнице - Вадим Абдрашитов, Эмиль Лотяну, два редактора с 'Мосфильма'... Меня сразу кольнуло в сердце. Они начали говорить: что-то случилось в экспедиции, вроде Лариса пострадала, поезжайте домой, мы будем вам звонить. Я говорю: 'Нет, поеду на

'Мосфильм'. И по тому, как на меня смотрели люди, я все понял, только верить не хотел. Я потом разговаривал с Левой Дуровым, который был в этой экспедиции. Он рассказал, что она была странная, странно себя вела. Ходила все время вместе, держась за руки, с теми оператором и художником, которые погибли вместе с ней. Она приезжала перед этим в Москву, я сам видел, что она была какая-то не такая, размагниченная, обесточенная, сверхласковая... Обычно к съемкам человек собирается как пружина... А через неделю я уже снимал. Это натурный фильм, лето уходило, нельзя было тянуть... Ну как я мог себя чувствовать?! Я стоял за ее камерой... Я не выбирал этих актеров, натуру, не писал сценарий... Они потом пожалели, что отдали фильм мне.

- Почему?
- Как почему? Опасный я был режиссер.
- Опасным быть трудно... Как держались?
- Ну как... Не один же я пострадал, всем нам в брежневские времена опустилась какая-то свинцовая плита на голову. Стойкость должна быть, вера в то, что еще не сделал свою главную картину. И вообще не увлекаться собой. Я склонен очень критически к себе относиться.
- Есть за что?
- Конечно.
- Например?

- Да возьмем ту же 'Агонию'. Я не был к ней готов, хотя восемь лет маниакально ее добивался, собрал прекрасную группу. С такой командой можно было сделать настоящий фильм. А я иногда отделывался внешней режиссурой. Сцена, когда Распутина избили и чуть не кастрировали церковники, это и в жизни было. Он надевает хламиду, в которой явился когда-то в Петербург, валяется в осенней луже, доводит себя до полного самоуничижения и появляется в царских покоях. С таким актером, как Леша Петренко, я должен был сделать длинный крупный план, чтобы зрители почувствовали магию этого человека, которой невозможно было сопротивляться... И только потом камера должна была бы развернуться и показать окружение Распутина. Тогда бы зрители через свое потрясение поняли бы потрясение тех. А я отделался куполами и птичками...

- И часто вы себя так грызете?

- Бывает.

- А почему не погрызть за то, что ничего не снимаете?
- Я ждал этого стандартного вопроса...
- Он не стандартный, он - естественный.
- Его все задают.
- Потому что всем интересно.
- У нас есть один приятель, Джузеппе, родом с Мальты, художник. Однажды он сказал: 'Элем, если бы я был министром, вызвал бы тебя и сказал: 'Или сделаете новый фильм, или тюрьма'.
- Правильно сказал. Так почему не хотите работать?
- Может быть, это заблуждение, но искреннее. После 'Иди и смотри' я понял, что просто очередное кино мне снимать неинтересно. Комедию делал, сатирическую притчу делал, документальное кино, исторический фильм, экологическую драму, фильм 'Лариса', мое объяснение ей в любви с экрана. Чтобы двигаться дальше, нужно новое сознание. Я хочу снимать сверхзвуковое кино.
- Это как?
- Я же авиационный инженер, МАИ окончил... Когда самолет переходит сверхзвуковой барьер, у него должна измениться конфигурация крыльев, другая аэродинамика должна появиться. И я хочу полетать на другом 'самолете'. Все началось с 'Красной палатки'
Калатозова. Продюсером с итальянской стороны был Франко Кристальди. Он мне сказал: 'Феллини увлекся 'Мастером и Маргаритой', хочет его делать, но будет снимать только древние главы. Нужно найти советского режиссера на современные. Я видел ваши фильмы, чувствую - вы смогли бы'. У меня волосы дыбом. Феллини - мой бог, в монтажной у меня все эти годы его фотопортрет висел. Вызывают в Госкино: 'Как к этому относитесь?' - 'Страшно работать с Феллини, но я готов'. Когда Кристальди уехал, все рухнуло. Прошло много лет, я снял 'Иди и смотри'... И решил делать сверхзвуковое кино по мотивам замечательного романа 'Мастер и Маргарита'. Один английский продюсер, который со Спилбергом работал, прочитал наш сценарий и сказал: 'В мире еще нет таких технологий, чтобы снять этот фильм, и неизвестно, когда появятся'. После долгих рыпаний все кончилось ничем, денег мы не достали. Я тогда брату сказал: 'Гера, мы побывали на высокой горе, в разреженном воздухе, и теперь трудно спускаться на плоскую землю...' Я сам себя отравил, загнал в тупик.
- Что же остается?
- Стихи писать.
- Пишете?
- А как же. Книжку написал.
- Издали?
- Нет. Я с ней сплю, пока не решил печатать.

- И это все?

- Ну, занимаюсь всякими глупостями. Много всяких поездок, встреч, проекты телевизионные... В общем, работа над собой идет.
- Кончаловский в оперу подался. Не хотите попробовать?
- Меня зазывали много раз. В Мюнхен, к примеру, ставить 'Бориса Годунова'. Я отказался, тогда в Союзе кинематографистов работал круглосуточно, очень был занят.
- Отказались от такого проекта ради Союза?
- Я искренно работал, поседел там, такое перенапряжение было. Сейчас там мертвый дом, а в мое время творилось что-то немыслимое.

- По-моему, вашу работу не оценили...

- Меня это не волнует. Я-то знал что делал, у меня была гениальная команда. И с кем я ни встречаюсь сейчас, все говорят, что это были самые прекрасные годы их жизни.
- Так почему же вы ушли?
- Я свою миссию выполнил. Карфаген был разрушен, цензоров убрали, фильмы с полки вытащили.
- Вы разрушили, а кто построит?
- А это уже от каждого зависит. Свобода обретена - делай что хочешь. Другой вопрос, что раньше нас душили идеологи, сейчас - деньги.
- Вы смотрите наше новое кино?
- Вынужден, я подписываю выдвижения на 'Оскара'. Есть интересные фильмы, но я не испытал ни одного потрясения. Я себе объясняю это так. Перед нами была толстая стена, мы, разбивая голову, проломили ее, а за ней - зеркало, где каждый увидел себя.
Выяснилось, что многим нечего сказать. Сейчас молодые живут в атмосфере цинизма. Я боюсь, что их сознание с детства отравлено. Мы-то, шестидесятники, последними романтиками были, из других времен люди. Когда дверь открылась, такое поперло отношение к человеку, к жизни, чернуха и порнуха. А как же - все дозволено! Но кончается это тем, что мы сидим и настоящие фильмы по пальцам пересчитываем...
- Сегодня можно было бы снять еще одно 'Иди и смотри', но уже на современном материале - Чечня, Афганистан.
- Нужно снимать такой фильм. Почему я взялся за ту картину? Начал искать материал, на котором смог бы еще раз попробовать выразить пограничные и запороговые состояния человеческой психики. Хотел себя реабилитировать в собственных глазах. Вторая причина: я - мальчик из Сталинграда. Это детское потрясение живо по сей день. Я с ним умру, со Сталинградом. И я считал, что мой святой долг сделать фильм о войне. Кто-то натолкнул на 'Хатынскую повесть' Алеся Адамовича, я познакомился с ним, влюбился, и мы начали работать. Он вообще был идеальным человеком. Подарок судьбы! И умен, и тонок, изощренно тонок, с чувством юмора, многознающий, все при нем.
- Кстати, а почему 'Иди и смотри'?
- Поначалу было 'Убейте Гитлера'. В 1977 году я был на пороге съемок, потом меня прикрыли. И когда второй раз запустили, Ермаш сказал: 'Со словом 'Гитлер' не пройдем'. Звоню брату: 'Полистай Евангелие, поищи подходящее название...' Он нашел рефрен из Апокалипсиса - иди и смотри. Но самый главный эпизод, из-за которого появилось название, мы снять не успели... Грандиозный эпизод - к нему весь фильм восходил. Мы посовещались с Алесем, он все время съемок был рядом, и он сказал: 'Дай Бог, чтобы люди выдержали то, что есть'. Между первым и вторым запуском прошло семь лет, но я благодарен судьбе за то, что фильм не запустился сразу. Древний китайский мудрец сказал: в горе есть и счастье. От страдания человек меняется, и, как правило, в лучшую сторону. Когда погибла Лариса, я стал другим человеком...
- В семьях киношников дети обычно идут по стопам родителей. Однако ваш сын Антон...

- Пырьев, когда слышал слово 'киношник', брался за палку и бежал за тем, кто его произнес. Это все равно что про писателей сказать 'писаки'. А Антон - журналист, очень известен в музыкальных кругах, пиарщик, пресс-секретарь.

- Никогда не хотелось направить деточку на путь истинный, кинематографический?
- Деточка, между прочим, двухметрового роста. Иногда человек не сразу приходит к своему истинному предназначению. Надо довериться фатуму и доброму ангелу. Надеюсь, у Антона он есть. У меня всю жизнь был, над кроватью даже есть старинная статуэтка - фигурка ангела. А заставлять его кем-то быть... Когда Лариса ждала его, я спросил: 'Кем бы ты хотела, чтобы он стал?' Она ответила: 'Мне все равно, лишь бы хорошим человеком'. Вроде получилось.
- Не скучаете по камере?

- Бывает.

- И что тогда?
- И Тарковский, и Лариса говорили, что кино для них - все в жизни и если уйти из кино, можно умирать. Я так не считаю.
- Тогда что же для вас 'все' в жизни?
- В свое время Нагибина спросили, для чего человек живет, и он сказал: 'Для того, чтобы жить'. Сама жизнь - величайшее чудо природы и подарок Господа...
* Пресс прессы
Если вспомнить ситуацию 15-20-летней давности, легко обнаружить, что к дебютанту предъявлялись максимально жесткие требования. В результате в кинематограф входили люди, реально владеющие профессией. Зачастую оказывалось, что именно первый фильм делал режиссеру имя и судьбу. Элем Климов защищал диплом блистательной комедией 'Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещен'. Сегодня ситуация выглядит иначе...
'Санкт-Петербургские ведомости',
N 38 (2198), 11 марта 2000 г.
Антон Климов: 'В подростковом возрасте мне нравилось абсолютно все! Но сейчас, когда показывают по ТВ 'Агонию', говорю ему: 'Ничего хуже ты не снял!' Мне достает наглости сказать: 'Вот в музыке все ремастируют старые альбомы, да и Лукас переделал
'Звездные войны', почему бы тебе не подправить нудный эпизод с пловчихами в 'Спорт! Спорт! Спорт!'? Было бы уместно порезать их раза в три...'
'Огонек', N 14 (4641), апрель 2000 г.

*** * Блицопрос - Вы чего-нибудь ждете от жизни?

- Чтобы подольше продолжалась. Чтобы поменьше моих друзей уходило. Любовь большая у меня была, но без любви человек ничего не может сделать серьезного. Влюбиться бы, что ли, снова?
- Поесть любите?
- Мы все пользуемся словом гурман, но неправильно. Гурман по-французски - обжора, а то, что мы имеем в виду, называется гурмэ. Так вот, я не обжора, я - гурмэ.
- А как насчет выпить?
- Только водку.

- Что вам нравится в людях?

- Ой, это очень абстрактно.
- Так вам абстракция не по душе?
- Да нет. Доброта нравится, терпимость, верность, честность... Все, чем обладал мой друг Алесь Адамович. Правда, у него было еще одно особенное свойство. Я называю это объемным мышлением. Когда-то я прочел у Флоренского в эссе об искусстве, что если художник не обладает объемным мышлением, ошибется в любой детали.
- Естественный вопрос - а как у вас с объемным мышлением?
- Навалом.
- Хобби имеется?
- Кино.
- Есть люди, которым вы всем обязаны?
- Мама и папа.

- Ваш лучший враг?

- Таких не вычислял.

- Чего вы боитесь?

- Многого. Больше всего войны, боюсь за судьбу своего сына. Он-то, злодей, ничего не боится.

- Злодеям бояться не обязательно.

- Это я его любя так называю...
- Вы довольны жизнью или разочарованы?
- Вчера мы с Антоном купили шикарный утюг, поэтому о разочаровании речи быть не может.
- Чего у вас нет?
- Машины. Много лет водил, а когда появились служебные, продал. Как всегда, бездарно.
- Так вы бездарь?
- Бытовой.

Категория: Семена чертополоха